«Верлен и Сезан»
Маяковский Владимир Владимирович

📖
Я стукаюсь
        о стол,
                о шкафа острия –
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
        в отеле Istria –
на коротышке
        rue Campagne-Premiere.
Мне жмет.
        Парижская жизнь не про нас –
в бульвары
        тоску рассыпай.
Направо от нас –
        Boulevard Montparnasse,
налево –
        Boulevard Raspail.
Хожу и хожу,
        не щадя каблука, –
хожу
        и ночь и день я, –
хожу трафаретным поэтом, пока
в глазах
        не встанут виденья.
Туман – парикмахер,
он делает гениев –
загримировал
        одного
                бородой –
Добрый вечер, m-r Тургенев.
Добрый вечер, m-me Виардо.
Пошел:
        «За что боролись?
                А Рудин?..
А вы,
        именье
                возьми подпальни…»
Мне
их разговор эмигрантский
        нуден,
и юркаю
        в кафе от скульни.
Да.
        Это он,
        вот эта сова –
не тронул
        великого
                тлен.
Приподнял шляпу:
        «Comment ça va,
cher camarade Verlaine?»
Откуда вас знаю?
        Вас знают все.
И вот
        довелось состукаться.
Лет сорок
        вы тянете
                свой абсент
из тысячи репродукций.
Я раньше
        вас
                почти не читал,
а нынче –
        вышло из моды, –
и рад бы прочесть –
        не поймешь ни черта:
по-русски дрянь, –
        переводы.
Не злитесь, –
        со мной,
                должно быть, и вы
знакомы
        лишь понаслышке.
Поговорим
        о пустяках путевых,
о нашинском ремеслишке.
Теперь
        плохие стихи –
                труха.
Хороший –
        себе дороже.
С хорошим
        и я б
                свои потроха
сложил
        под забором
                тоже.
Бумаги
        гладь
                облевывая
пером,
        концом губы –
поэт,
        как блядь рублевая,
живет
        с словцом любым.
Я жизнь
        отдать
                за сегодня
                        рад.
Какая это громада!
Вы чуете
        слово –
                пролетариат? –
ему
        грандиозное надо.
Из кожи
        надо
                вылазить тут,
а нас –
        к журнальчикам
                премией.
Когда ж поймут,
        что поэзия –
                труд,
что место нужно
        и время ей.
«Лицом к деревне» –
        заданье дано, –
за гусли,
        поэты-други!
Поймите ж –
        лицо у меня
                одно –
оно лицо,
        а не флюгер.
А тут и ГУС
        отверзает уста:
вопрос не решен.
        «Который?
Поэт?
        Так ведь это ж –
                просто кустарь,
простой кустарь,
        без мотора».
Перо
        такому
                в язык вонзи,
прибей
        к векам кунсткамер.
Ты врешь.
        Еще
                не найден бензин,
что движет
        сердец кусками.
Идею
        нельзя
                замешать на воде.
В воде
        отсыреет идейка.
Поэт
        никогда
                и не жил без идей.
Что я –
        попугай?
                индейка?
К рабочему
        надо
                идти серьезней –
недооценили их мы.
Поэты,
        покайтесь,
                пока не поздно,
во всех
        отглагольных рифмах.
У нас
        поэт
                событья берет –
опишет
        вчерашний гул,
а надо
        рваться
                в завтра,
                        вперед,
чтоб брюки
        трещали
                в шагу.
В садах коммуны
        вспомнят о барде –
какие
        птицы
                зальются им?
Что
        будет
                с веток
                        товарищ Вардин
рассвистывать
        свои резолюции?!
За глотку возьмем.
        «Теперь поори,
несбитая быта морда!»
И вижу,
        зависть
                зажглась и горит
в глазах
        моего натюрморта.
И каплет
        с Верлена
                в стакан слеза.
Он весь –
        как зуб на сверле.
Тут
        к нам
                подходит
                        Поль Сезан:
«Я
        так
                напишу вас, Верлен».
Он пишет.
        Смотрю,
                как краска свежа.
Monsieur,
        простите вы меня,
у нас
        старикам,
                как под хвост вожжа,
бывало
        от вашего имени.
Бывало –
        сезон,
                наш бог – Ван-Гог,
другой сезон –
        Сезан.
Теперь
        ушли от искусства
                вбок –
не краску любят,
        а сан.
Птенцы –
        у них
                молоко на губах, –
а с детства
        к смирению падки.
Большущее имя взяли
        АХРР,
а чешут
        ответственным
                пятки.
Небось
        не напишут
                мой портрет, –
не трут
        понапрасну
                кисти.
Ведь то же
        лицо как будто, –
                ан нет,
рисуют
        кто поцекистей.
Сезан
        остановился на линии,
и весь
        размерсился – тронутый.
Париж,
        фиолетовый,
                Париж в анилине,
вставал
        за окном «Ротонды».

^{1925 год}