«Осе́нний марафо́н» ...
– советский фильм 1979 года в жанре «печальной комедии», снятый на киностудии «Мосфильм». Режиссёр – Георгий Данелия. Сценарий Александра Володина, первоначальное название – «Горестная жизнь плута». Грустная философская комедия о человеке, пытающемся вести двойную жизнь и тем самым загоняющем себя в угол. Вышел на экраны в январе 1980 года. В 1981 году был удостоен Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых. В ролях: Олег Басилашвили, Наталья Гундарева, Марина Неёлова, Евгений Леонов, Норберт Кухинке, Николай Крючков, Галина Волчек и др.
А вот у вас за рубежом грибные леса есть? – За рубежом грибных лесов нет. – Грибные леса везде есть!
А она тебе изменяет? – Кто? Варвара?! – Эн-Е твоя! Варвара… – А… По-моему, нет. – А что же она тебе тогда, интересно, коричневыми нитками пуговицу пришила?
А полы тебе помыть не требуется? А то я вымою! Ты свистни!
А тебе не показалось, что у него женский голос? – У кого? – У Веригина. – Так он через секретаря звонил, э-э… через секретаршу.
А ты всё спишь, лентяй. Съездил бы за грибами. Пол-литра бы купил, рюмочку нОлил, и грибочек один! И жена у тебя за грибами не ходит… Плохо он воспитывает свою жену. Я тебе, Палыч…
Аллё? Аллё! Ну что вы там молчите и дышите? Хоть бы мяукнули.
Андрей Палыч!.. Может, руки хотите помыть? Там полотенце-то чистое! – Спасибо.
Андрей, дом, где я спал, как называется? Трез-ве-ва-тель? – Вытрезвитель.
Андрей, там было много нових слов. Я запомнил. Это может быть интересно. – Да-да, конечно! – Андрей, я – алкач? – Алкач, алкач… – Андрей, а ви – ходок. – Ходок, я ходок!..
Андрей, там было много новых слов. – Да, да, наверно. – Я запомнил, это может быть интересно.
Бузыкин, хочешь рюмашку? – Не-е. – А я люблю, когда работаю. Допинг.
Бузыкин, я перепечатала. «Горестная жизнь Плута». «Земля была беспорядочно замусорена, уродлива: консервные банки, клочья газет, мотки проволоки валялись на ней. Между чёрными покосившимися столбами были протянуты верёвки, на них висело серое бельё. Старик в белой одежде внимательно вглядывался…»
Василий Игнатьич, вот вы волевой цельный человек. Вы, Билл, тоже волевой и цельный. Но я тоже волевой и цельный человек, и меня голыми руками не возьмёшь. Я прошу вас привыкнуть к этой мысли. Счастливо оставаться! – Очень бистро. Я не понял.
Василий Игнатьич, оставь! Ну что ты насел? Видишь, человек не привык. Я же выпил. Нет, все народы мира должны с ним пить! – Профессор! Я обижусь…
Василий Игнатьич, продай её [куртку] мне. Она тебе всё равно мала. – Палыч, не могу. Извини, не могу. Я б тебе так отдал. Жена видела, подумает – пропили.
Вино утром вредно. – Всего по сто пятьдесят. А разговору… Чистая формальность. – Выпейте, Билл. Он всё равно заставит.
Вот сейчас звякну и скажу, что задержусь. – Не громко, пожалуйста! А то дядя Коля не знает, что ты семейный у нас.
Вот у вас в Дании такие заграничные куртки на улицу выкидывают? – Нет. Это чистый хлопок, это дорого. – А у нас выкинули. Чуть-чуть рукав порвался – и выкинули.
Всё, погиб! Пускаю пузыри!
Все народы мира должны с ним пить!
Вчера после грибов пообедали – не хватило. В гастроном – не хватило. Опять поехали, а там эти… дружинники. Я говорю: «Да вы что? Профессор из Дании!» А они ржут. Он в ватнике… Я ж ему свой ватник подарил.
Вы что, в туалет хотите?.. Проходи, не стесняйся. – Спасибо.
Выпейте Билл, он всё равно заставит.
Говорил тебе, Палыч, купи машину. Сейчас на ней и ездили б.
Да нет, это не так.
Да, купи цветы. Секретарше.
Дядя Коля! А правда, когда Андрей Палыч ест, он на кролика похож?
Жалко мне эту дурочку. Промурыжишь ты её до сорока лет, как меня мой Володька, и бросишь.
Записываю: завтра в семь кафедра.
Значит, ты меня первый ударил – это хорошо.
И шьёт. – Да. – И готовит. – Да. – И печатает. – Да. – И стирает. – Да. – И спасает. – Да. – И мучает. – И лю-юбит! Где ты ещё себе такую найдёшь?
Иди, иди. – Никуда я не пойду! – Иди! Тебя ждут – и иди!
Как? – Хорошо. – Что? – А вот это! – Ой, наблюдательный ты мой! Я же себе юбку новую сшила!
Коза кричала нечеловеческим голосом. Это я не мог оставить.
Купи цветы. Секретарше.
Ладно, можете не торопиться. Что-нибудь придумаем взамен.
Надо будет ночью посидеть. – Угу. Посиди, посиди. Чем по бабам бегать. В нашем возрасте!.. – По каким бабам? – Ленинград – город маленький, Андрей Палыч.
Надо бумаги убрать со стола. Закапаем.
Наша? – Чужая.
Не тот лес, не тот. На машинах понаехали, ханурики дешёвые, все грибы подмели.
Немедленно повесь занавески и вернись в институт!
Нолито. Не обратно же выливать, Палыч? Ну что он о нас подумает? – Ладно, только учти, последняя.
Ну что, я не могу с больным человеком посидеть, не имею права что ли? – Не знаю, не знаю я твоих прав и знать не хочу!
Ну, Палыч, ну сам же время тянешь.
Они уезжают. – Куда? – На остров Жохова. Восьмая станция. – А где этот остров Жохова? – Недалеко от Северного полюса.
Палыч, беда! Билля в вытрезвитель замели.
Палыч, ну, Палыч, ну, сам же время тянешь, ну что ты, ну, Палыч, ну, садись.
Палыч, ты в компании пришёл – в компании и уйдёшь.
Перестань хотя бы клацать, когда с тобой разговаривают. – Андрей Палыч, вы простите, я работаю. Я иногда подрабатываю.
Плохо. Плохо он воспитывает свою жену.
По грибы идём. – Какие грибы? – Человек жил, грибного леса не видел. Вернётся – будет что рассказать.
Погоди, ну что ты, так у нас не положено, Палыч. Теперь надо посидеть. Ну что ты.
Пообедали – не хватило. В гастроном – не хватило. Опять поехали, а там эти, дружинники. Я говорю: да вы что, профессор из Дании. А они ржут.
Почему-то телефон не соединялся, а потом это чёртово такси никак не мог поймать, а потом мосты развели. Чего их разводят? Нева вот-вот замёрзнет.
Прибыли в Советский Союз? – Прибыл. Да. – Надолго? – Надолго, но скоро уезжаю. – А у меня тоже сегодня свободный день.
Про меня трёпу не было? – Был. – Чего сказали? – Сказали, что ты портвейн с водкой мешаешь. – Ну и что?! Им-то чего?! – Не знаю. Сказали.
Простите, я не понимаю. – А… это я ему. – Это она мне!
Профессор, я обижусь!
Русская водка. Водка! Им нравится.
Скажи, Бузыкин, может, я бездарная, а?
Спасибо, я всё.
Съездил бы за грибами. Поллитру бы купил, рюмочку нолил, и грибочек один. И жена у тебя за грибами не ходит.
Так у нас не положено, Палыч! Теперь надо посидеть.
Там у меня – всё. Было. Но теперь – всё.
Только что со Скофилдом делать? Ведь та же петрушка получится. Скофилд – это моё.
Тостуемый пьёт до дна. – Не понимаю. – Я за вас выпил. Значит, вы тостуемый. Я – до дна, и вы – до дна. Такой у нас порядок.
Туберкулёзный санаторий, но это не опасно. Вон врачи работают – и ничего!
Туда и обратно. Всего и делов-то! – Всево – и делоф – то!
Тут уже стучат. – Где стучат? На кафедре?
Ты как тот хозяин, который свою собаку очень жалел и отреза́л ей хвост по кускам.
Ты что, водохлёб, слепой что ли?! Не видишь, что я еду?!
У тебя «Разбитая луна» в каком состоянии? – В разбитом.
Хартия переводчиков, товарищ Лифанов, гласит, что перевод в современном мире должен содействовать лучшему взаимопониманию между народами. А вы своим… лепетом… будете только разобщать.
Хорошо сидим!
Цветочки… валидол… корвалол… Ну, а я побежал…
Что вы там молчите и дышите? Хоть бы мяукнули.
Что, очень плохо, да? – Ну почему? – Ну ты же всё повычёркивал. – Ну, мелочи кое-какие… Например: «Коза кричала нечеловеческим голосом». Это я не мог оставить. – Ну а каким? – Да никаким. Просто кричала.
Это чистый хлопок. Это дорого.
Я алкач? – Алкач, алкач. – Андрей, а вы ходок. – Ходок, я ходок.
Я говорил ему, а он: «Коктейль, коктейль!» Хиппи лохматый!
Я же понимаю, что там ничего нельзя, а здесь – всё можно.
Я за вас выпил, значит, вы тостуемый. Я до дна, и вы до дна. Такой у нас порядок.
