Стефан Цвейг (нем. Stefan Zweig) (28 ноября 1881 — 22 февраля 1942)
Стефан Цвейг — (нем. Stefan Zweig — Штефан Цвайг; 28 ноября 1881, Вена, Австро-Венгрия — 22 февраля 1942, Петрополис, Рио-де-Жанейро, Бразилия); австрийский писатель, художник, драматург и журналист. Автор многих новелл, пьес, стихов и беллетризованных биографий.
Никогда еще красивые слова не укрощали голодный желудок.
Доступность сокровища всегда лишает нас почтения к нему.
Идеалы существуют лишь для того, чтобы на них наживаться.
Нет ничего прекраснее правды, кажущейся неправдоподобной.
Быть героем — значит сражаться и против всесильной судьбы.
Ограниченный человек, облеченный властью, всегда невыносим.
Тому, кто не боится риска, часто приходит на помощь случай.
Ложь, если она приносит счастье другим, важнее любой правды.
Состариться — это значит избавиться от страха перед прошлым.
Мудрость охотно посещает женщин, когда от них бежит красота.
Недовольство собой вызывает желание свалить вину на другого.
История обычно оправдывает победителя и осуждает побежденных.
Каждое поколение по необходимости несправедливо к предыдущему.
Национализм — струна, звучащая даже под самой неискусной рукой.
Всякое желание есть смятение духа, а всякое служение — мудрость.
Ненависть не так страшна для властителя, как всеобщее презрение.
Когда правду хотят подавить силой, она отстаивает себя хитростью.
Чем дольше катится клубок ошибок, тем всё больше он запутывается.
Кто однажды приманил к себе счастье, за тем оно следует по пятам.
Наивысшего человек достигает тогда, когда подает пример потомству.
Ничто так не тяготит народ или человека, как долгая неуверенность.
Безумие, как всякая страсть, обнаруживает всё скрытое на дне души.
Книга есть альфа и омега всякого знания, начало начал каждой науки.
О силе страсти всегда судят по совершаемым во имя ее безрассудствам.
Любое великое деяние отдельного народа совершается для всех народов.
Справедливость — единственная истинная связь между людьми и нациями.
Судьба всякого фанатизма в том, что он обращается против самого себя.
Только несчастье углубляет и расширяет познание действительного мира.
Лишь удар, отбрасывающий назад, придает человеку наступательную силу.
Великий пример всегда либо развращает, либо возвышает целое поколение.
Никогда в истории победитель не довольствовался одной великой победой.
Никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть.
Такова уж судьба всего необычного — вечно возбуждать ненависть в людях.
Разъярить толпу людей или даже целый народ всегда легче, чем угомонить.
Переизбыток чувства разрывает впечатление на атомы, как взрыв — гранату.
Кого однажды жестоко ранила судьба, тот навсегда остается легко ранимым.
Кто властвует, тот лишает свободы других, но прежде всего — свою же душу.
Ненависть, умеющая молчать, во сто крат опаснее, чем самые неистовые речи.
Плох тот дипломат, который не способен в трудную минуту соврать не краснея.
Судьба всегда права, даже если нам кажется, что она поступает несправедливо.
Ни один врач не знает лучше лекарства для усталого тела и души, как надежда.
Всякое истинное творение вырастает из темного перегноя творений отвергнутых.
Никто не превзойдет лютостью труса, почувствовавшего за собой какую-то силу.
Нет насмешки, которая жалила бы сильнее, чем насмешка официальной учтивости.
Наши инстинкты всегда оказываются более мудрыми, чем наша бодрствующая мысль.
Низменные души не выносят свободы, они неизменно бегут от нее обратно в рабство.
Решающие силы — судьба и смерть — редко подступают к человеку без предупреждения.
Деспотические натуры не терпят советников, которые хоть раз оказываются умнее их.
Мудрого политика всегда отличает умение заранее отказаться от несбыточных мечтаний.
Если тронуть хотя бы волос в бороде дьявола, он непременно вцепится тебе в загривок.
Нет ничего более опасного для романтика, как подойти слишком близко к своему идеалу.
Сострадание — это лишь теплое братское чувство, лишь жалкий суррогат настоящей любви.
Человек ощущает смысл и цель собственной жизни, лишь когда сознает, что нужен другим.
Мастер в своей сфере становится тупицей, когда пытается проникнуть в сферу, ему чуждую.
Для того чтобы отстоять свою добродетель, необходимо, чтобы кто-нибудь покусился на нее.
Ничто не выявляет характера человека лучше, чем испытание золотом успеха и огнем неудачи.
Даже самый умный человек замечает всегда последним, что он ведет себя недостойным образом.
Один великий человек, остающийся человеком, спасает всегда и для всех веру в человечество.
Излечиваешься от одной иллюзии с тем, чтобы завтра же неутомимо пуститься на поиски другой.
Трагедия неизменно начинается лишь тогда, когда ее герой постигает трагизм своего положения.
Несчастье делает человека легко ранимым, а непрерывное страдание мешает ему быть справедливым.
Расставания — это всегда лишь вечерняя заря, последняя вспышка света перед наступлением темноты.
Оскорбление обычно приводит к обратным результатам, оно и у слабейшего выжимает каплю твердости.
На людей, чьи поступки зависят от настроения, нельзя возлагать никакой серьезной ответственности.
Большую и страстную женскую любовь отличает прежде всего способность к безграничной жертвенности.
В самом худшем, что случается на свете, повинны не зло и жестокость, а почти всегда лишь слабость.
Поэзия — не блаженная свобода, не радостное парение, а горестный священный долг, рабство избранных.
Созидатель всегда лучше других знает как скрытый изъян своего создания, так и степень его опасности.
Смерть не означает ухода в небытие, ибо уходящий неизбежно прихватывает с собой обрывки чужих судеб.
Отсутствие долгов или незначительные долги делают людей бережливыми, а исполинские — расточительными.
Трагедия предтеч в том, что они умирают у порога обетованной земли, не увидев ее собственными глазами.
Лишь тот обогащает человечество, кто помогает ему познать себя, кто углубляет его творческое сознание.
Часто случается, что удар кулака, вместо того чтобы отшвырнуть человека, направляет его на верный путь.
Всегда, прежде чем может быть возведено что-то новое, должен быть поколеблен авторитет уже существующего.
Едва лишь в политике в виде исключения блеснет ясная, разумная идея, как ее искажают неумным исполнением.
Предельных вершин достигает только то блаженство, которое взметнулось вверх из предельных глубин отчаяния.
Все предметы бессмертной природы лишены смысла, пока их не познали смертные и не возлюбили земной любовью.
Идея, если гений ее окрыляет, если страсть неуклонно движет ее вперед, превосходит своей мощью все стихии.
Слово, выпущенное в мир, черпает силу из этого мира и живет свободно, не завися от того, кто дал ему жизнь.
Только когда человек не знает колебаний и не разбрасывается, только тогда воля его способна творить чудеса.
Ненавистники и гонители столь бесплодны, что пятятся в страхе, если их собственная ненависть приносит плоды.
Первым признаком настоящей политической мудрости всегда остается умение заранее отказаться от недостижимого.
Беспредельного можно достигнуть, лишь сохранив цельность: раздробив свою волю, достигают только низших целей.
Искусство многообразно, но высшая его форма та, что в своих законах и проявлениях наиболее родственна природе.
Точно так же, как пламени необходим кислород, точно так же и любви необходимы близость и присутствие любимого.
Чем больше величия в образе человека, тем больше горя. И, наоборот, чем больше горя, тем больше в нем величия.
Если человек непременно хочет взяться за безнадежное дело, то коварный случай с готовностью идет ему навстречу.
Острое ощущение счастья, как и всё хмельное, усыпляет рассудок, и мы, наслаждаясь настоящим, забываем о прошлом.
Даже могущественный борец лишь понапрасну растрачивает свои силы, если всегда и упорно сражается один против всех.
Там, где недоверие неистребимо живет в душе, всегда отыщется повод раздуть подспудный огонь во всепожирающее пламя.
Силу удара знает лишь тот, кто принимает его, а не тот, кто его наносит; лишь испытавший страдание может измерить его.
Всякое страдание становится осмысленным, если ему дана благодать творчества. Тогда оно становится высшей магией жизни.
После каждого порыва общественного воодушевления предъявляет свои права неудержимый эгоизм отдельной личности и семьи.
Только страсти дано сорвать покров с женской души, только через любовь и страдание вырастает женщина в полный свой рост.
История — великолепный драматург; она умеет находить как для своих трагедий, так и для своих комедий блестящую развязку.
Не презирайте заблуждений! Даже безрассуднейшее заблуждение способно породить величайшую истину, если его коснется гений.
Такова юность: то, что познается впервые, захватывает ее целиком, до самозабвения, и в своих увлечениях она не знает меры.
Общество не мстит никому столь ожесточенно, как человеку, который презирает его и в то же время не может без него обойтись.
Историческое деяние бывает закончено не только когда оно свершилось, а лишь после того, как оно становится достоянием потомков.
На человека, которого довели до того, что он даже не боится быть смешным, столь же мало можно положиться, как и на преступника.
В этом одна из тайн почти всех революций и трагическая судьба их вождей: все они не любят крови и всё же вынуждены ее проливать.
Не может или почти не может быть великих произведений искусства, в которых так или иначе не был бы заложен элемент безнадежности.
Героизм не знает никаких инстанций — ни отечества, ни победы, ни успеха, ни опасности — кроме высшей инстанции — собственной совести.
Для мужчины нет гнета более бессмысленного и неотвратимого, чем быть любимым против воли, — это пытка из пыток, хотя и вина без вины.
Как часто самые нелепые случайности влияют на наши побуждения, а самые незначительные обстоятельства воодушевляют нас и лишают мужества.
Человеческий мозг устроен так странно, что даже грандиозный душевный опыт и богатейшие познания не способны преодолеть врожденные слабости.
Кто однажды обрел самого себя, тот уже ничего на этом свете утратить не может. И кто однажды понял человека в себе, тот понимает всех людей.
Постоянное богатство изнеживает, постоянное одобрение притупляет; лишь перерыв придает холостому ритму напряжение и творческую эластичность.
Стеснительность в любой форме мешает быть самим собой, и в полной мере человек раскрывается лишь тогда, когда он чувствует себя непринужденно.
Назойливые люди коллекционируют знакомства с таким же усердием, как дети — почтовые марки, чрезвычайно гордясь каждым экземпляром своей коллекции.
Страх хуже наказания. В наказании есть нечто определенное. Велико ли оно или мало, всё лучше, чем неопределенность, чем нескончаемый ужас ожидания.
Мир разума не знает обманчивого понятия числа; на его таинственных весах один восставший против всех весит больше, чем множество восставших против одного.
Тот, у кого своенравное сердце, не знает счастья и мира, идущих извне. Ибо в своем буйстве оно неустанно порождает все новые беды и неотвратимые опасности.
Духовная близость мужчины и женщины отделена от физической лишь незаметной чертой, которую иная взволнованная минута или неосторожное движение могут легко стереть.
Слишком большой шум, поднятый вокруг какой-либо идеи, всегда делает ее невразумительной, и ничто так не препятствует влиянию творческой мысли, как ее преувеличение.
Любая привилегия всегда воспринимается другими как несправедливость, и там, где отдельная группа людей безмерно обогащается, сама собой возникает коалиция обделенных.
Удачное сочетание противоположностей — наиболее благоприятное условие для гармонии, и то, что поначалу вызывает изумление, потом нередко выглядит совершенно естественным.
Как в политике одно меткое слово, одна острота часто воздействует решительнее целой демосфеновской речи, так и в литературе миниатюры зачастую живут дольше толстых романов.
Всякое стремление достичь недостижимого, осуществить неосуществимое становится в искусстве и в жизни неодолимой силой: плодотворно только чрезмерное, умеренное же — никогда.
Естественным рефлексом человека является отнюдь не самоутверждение, а приспособление своего образа мыслей к образу мыслей своей эпохи, капитуляция перед чувствами большинства.
Мир всегда награждает лишь завершителя — того, кому выпало счастье довести великое дело до конца, — и забывает всех тех, кто своим духом и кровью сделал этот подвиг возможным.
Чем более живет человек современностью, тем вернее умирает он вместе с ней. Чем большую долю подлинной своей сущности сохранит в себе человек, тем больше останется от него навеки.
Нет готовой истины, нет установленной формулы, которую можно передавать друг другу: истину каждый может сотворить лишь по собственному образу и подобию и всегда лишь для себя одного.
Кто хочет жить без вины, тот не должен иметь власти ни над своим домом, ни над чужой судьбой, не должен питаться чужим потом и кровью, не должен дорожить страстью женщины и сытой ленью.
Для того чтобы нанести сердцу сокрушительный удар, судьба не всегда бьет сильно и наотмашь; вывести гибель из ничтожных причин — вот к чему тяготеет ее неукротимое творческое своеволие.
Нет для женщины большего унижения, нежели сознание, что она чересчур поспешно отдалась человеку, не достойному ее любви; никогда настоящая женщина не простит этой вины ни себе, ни виновному.
Страсть способна на многое. Она может пробудить в человеке небывалую сверхчеловеческую энергию. Она может своим неослабным давлением выжать даже из самой уравновешенной души титанические силы.
Гений, стремящийся к звездам, может в случае необходимости и шагать по людям, может пренебрегать мелкими, преходящими явлениями, чтобы следовать более глубокому смыслу, тайному велению истории.
Не страдания сами по себе создают величие, его создает великое, жизнеутверждающее преодоление страданий. Кто сломлен гнетом земного, а еще больше тот, кто его избегает, неизбежно терпит поражение.
В мировой истории всегда повторяется одно поразительное явление: именно самые энергичные люди в наиболее ответственные минуты оказываются скованными странной нерешительностью, похожей на духовный паралич.
Подлинное сочувствие — не электрический контакт, его нельзя включить и выключить, когда заблагорассудится, и всякий, кто принимает участие в чужой судьбе, уже не может с полной свободой распоряжаться своею собственной.
Из гранита жестокости и несправедливости воздвигаются великие государственные сооружения, и неизменно фундаменты их скреплены кровью; в политике неправы только побежденные, неумолимой поступью шагает история через их трупы.
Что может выпасть на долю посредственного писателя более величественного, чем, если у преходящего его творения гений заимствует нечто для своего бессмертного и на своих орлиных крыльях возносит его безвестное имя в сферу вечности?
Все мещанские добродетели — надежный щит от требований мирно текущих будней: осмотрительность, рвение, здравомыслие — все они беспощадно тают в пламени одной-единственной решающей секунды, которая открывается только гению и в нем ищет свое воплощение.
Могущественные силы, разрушающие города и уничтожающие государства, остаются все же беспомощными против одного человека, если у него достаточно воли и душевной неустрашимости, чтобы победители миллионов не могли подчинить себе одного — свободную совесть.
Великая страсть, связывающая двух любовников, не может сразу смениться простой холодностью и бездушной учтивостью: раз воспламенившись, чувство продолжает тлеть и только меняет окраску; вместо того чтобы пылать любовью и страстью, оно распространяет чад ненависти и презрения.
В высочайшей сфере, к которой человечество, тоскуя, обращает свои взоры, всегда веет ледяной ветер горчайшего одиночества. Именно те, кто творит для всех, остаются наедине с собой, каждый из них — спаситель на кресте, каждый страдает за свою веру и в то же время за всё человечество.
Есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что человеческих силах и даже свыше их.
Творец мира сего, когда мастерил мужчин, явно что-то перекосил в них; поэтому они всегда требуют от женщин обратное тому, что те им предлагают: если женщина легко отдается им, мужчины вместо благодарности уверяют, что они могут любить чистой любовью только невинность. А если женщина хочет соблюсти невинность, они только о том и думают, как бы вырвать у нее бережно хранимое сокровище. И никогда не находят они покоя, ибо противоречивость их желаний требует вечной борьбы между плотью и духом.
Сострадание — хорошо. Но есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдания и сострадания сделать всё, что в человеческих силах и даже выше их.
Творческая личность подчиняется иному, более высокому закону, чем закон простого долга. Для того, кто призван совершить великое деяние, осуществить открытие или подвиг, двигающий вперед всё человечество, — для того подлинной родиной является уже не его отечество, а его деяние. Он ощущает себя ответственным, в конечном счете, только перед одной инстанцией — перед той задачей, которую ему предназначено решить, и он скорее позволит себе презреть государственные и временные интересы, чем то внутреннее обязательство, которое возложили на него его особая судьба, особое дарование.
