Герцен Александр Иванович (25 марта [6 апреля] 1812 — 9 [21] января 1870)
Герцен Александр Иванович — (25 марта [6 апреля] 1812, Москва — 9 [21] января 1870, Париж, Франция); русский писатель, критик самодержавной монархии, один из наиболее значимых российских последователей социализма — так называемых «революционных демократов»; публицист, педагог, философ.
Человек, объятый сильной страстью, — страшный эгоист.
Наша сила — в силе мысли, в силе правды, в силе слова.
Хронического счастья так же нет, как нет нетающего льда.
Театр — высшая инстанция для решения жизненных вопросов.
Только труд дает душевное здоровье — упорный, бодрый труд.
Страшные преступления влекут за собой страшные последствия.
Надобно иметь силу характера говорить и делать одно и то же.
Я вижу слишком много освободителей, я не вижу свободных людей.
В мире нет ничего разрушительнее, невыносимее, как бездействие.
Пустые ответы убивают справедливые вопросы и отводят ум от дела.
Любовь и дружба — взаимное эхо: они дают столько, сколько берут.
Человек и наука — два вогнутых зеркала, вечно отражающих друг друга.
Мещанство — демократизация аристократии и аристократизация демократии.
Наука — сила, она раскрывает отношения вещей, их законы и взаимодействия.
Жизнь, которая не оставляет прочных следов, стирается при всяком шаге вперед.
Люди вообще забывают только то, чего не стоит помнить или чего они не понимают.
Юность отважна и полна героизма, а в летах человек осторожен и редко увлекается.
Есть эгоизм узкий, животный, грязный, так, как есть любовь грязная, животная, узкая.
Грандиозные вещи делаются грандиозными средствами. Одна природа делает великое даром.
Все религии основывали нравственность на покорности, то есть на добровольном рабстве.
Даже простой материальный труд нельзя делать с любовью, зная, что он делается напрасно.
Полного счастья нет с тревогой; полное счастье покойно, как море во время летней тишины.
Наша жизнь — постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас.
Жизнь даром не проходит для людей, у которых пробудилось хоть какая-нибудь сильная мысль.
Частная жизнь, не знающая ничего за порогом своего дома, как бы она ни устроилась, бедна.
Любовь — высокое слово, гармония созидания требует ее, без нее нет жизни и быть не может.
Какую бы глупость вы ни придумали, всегда найдется человек, который эту глупость сделает.
Несчастья приносят ужасную пользу: они поднимают душу, возвышают нас в собственных глазах.
Старость имеет свою красоту, разливающую не страсти, не порывы, но умиряющую, успокаивающую.
Человек должен из себя развить, в себе найти, понять то, что составляет его назначение, его цель.
Разврат какой бы ни был, истощает душу, оставляет крупинки яда, которые всегда будут действовать.
Первая любовь потому так благоуханна, что она забывает различие полов, что она — страстная дружба.
Страдание, боль — это вызов на борьбу, это сторожевой крик жизни, обращающий внимание на опасность.
Наука — открытый стол для всех и каждого, лишь бы был голод, лишь бы потребность манны небесной развилась.
Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка.
Некоторые эпитафии существуют скорее для удовлетворения гордости живущих, чем для восхваления добродетелей умерших.
Наука требует всего человека, без задних мыслей, с готовностью всё отдать и в награду получить тяжелый крест трезвого знания.
Совершенное отсутствие всякой определенной деятельности невозможно для человека. Нет злейшего страдания, как ничего не делать.
Насколько более действенной и величественной стала бы любимая поэтами тема звездного неба, если бы они хорошо знали астрономию!
В мещанине личность прячется или не выступает, потому что она не главное: главное — товар, дело, вещь, главное — собственность.
Ничего не делается само собой, без усилий и воли, без жертв и труда. Воля людская, воля одного твердого человека — страшно велика.
Нет народа, вошедшего в историю, который можно было бы считать стадом животных, как нет народа, заслуживающего именоваться сонмом избранных.
Наследство имеет в себе сторону глубоко безнравственную: оно искажает законную печаль о потере близкого лица введением во владение его вещами.
Прогресс — неотъемлемое свойство сознательного развития, которое не прерывалось; это деятельная память и усовершенствование общественной жизни.
У людей истинно добродетельных иронии нет; также нет ее у людей, живущих в эпохи живые. Ирония или от холода души, или от ненависти к миру и людям.
Кажется, будто жизнь людей обыкновенных однообразна, — это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее и разнообразнее биографий неизвестных людей.
Любовь раздвигает пределы индивидуального существования и приводит в сознание все блаженство бытия; любовью жизнь восхищается собой; любовь — апофеоз жизни.
Человек без сердца — бесстрастная машина мышления, не имеющая ни семьи, ни друга, ни родины; сердце составляет прекрасную и неотъемлемую основу духовного развития.
В душе каждого человека, не слишком забитого судьбою, не слишком оттесненного на низшие ступени духовного существования, пылает фаустовская жажда бесконечной широты жизни.
Не истины науки трудны, а расчистка человеческого сознания от всего наследственного хлама, всего осевшего ила, от принимания неестественного за естественное, непонятного за понятное.
Прощение врагов — прекрасный подвиг; но есть подвиг еще более прекрасный, еще более человеческий — это понимание врагов, потому что понимание — разом прощение, оправдание, примирение.
Свобода лица — величайшее дело: на ней и только на ней может вырасти свобода народа. В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, чем в ближнем, чем в целом народе.
Без равенства нет брака. Жена, исключенная из всех интересов, занимающих ее мужа, чуждая им, не делящая их, — наложница, экономка, нянька, но не жена в полном, в благородном значении слова.
Прошедшее — не корректурный лист, а нож гильотины: после его падения многое не срастается и не всё можно поправить. Оно остается, как отлитое в металле, подобное, измененное, темное, как бронза.
Женщину безвозвратнее точит и губит всепожирающий Молох любви... Она больше сосредоточена в одном половом отношении, больше заключена в любовь. Она больше сведена с ума и меньше нас доведена до него.
Люди боятся умственной неволи, но они вдвое больше боятся отсутствия авторитета. Внешний авторитет несравненно удобнее: человек сделал скверный поступок — его пожурили, наказали, и он квит, будто и не делал своего поступка.
Главный характер нашего языка состоит в чрезвычайной легкости, с которой всё выражается в нем — отвлеченные мысли, внутренние лирические чувствования, «жизни мышья беготня», крик негодования, искрящаяся шалость и потрясающая страсть.
Расточительность носит сама в себе предел. Она оканчивается с последним рублем и с последним кредитом. Скупость бесконечна и всегда при начале своего поприща; после десяти миллионов она с тем же оханьем начинает откладывать одиннадцатый.
Истинная дружба крайне редка в этом мире, в особенности между равными; а между тем она более всего прославлялась. Если такая высокая дружба существует, то только между высшим и низшим, потому что благосостояние одного зависит от другого.
Жизнь — мое естественное право: я распоряжаюсь хозяином в ней, вдвигаю свое «я» во все окружающее, борюсь с ним, раскрывая свою душу всему, всасывая его, весь мир, переплавляю его, как в горниле, сознаю связь с человечеством, с бесконечностью.
Француз не свободен нравственно: богатый инициативой в деятельности, он беден в мышлении. Он думает принятыми понятиями, в принятых формах, он пошлым идеям дает модный покрой и доволен этим. Ему трудно дается новое, даром что он бросается на него.
Юность, где только она не иссякла от нравственного растления мещанством, всегда непрактична. Быть непрактичным — далеко не значит быть во лжи; все, обращенное к будущему, имеет непременно долю идеализма. Иная восторженность лучше всяких нравоучений хранит от падений.
«Эгоизм», как и слово «любовь», слишком общи: может быть гнусная любовь, может быть высокий эгоизм. Эгоизм развитого, мыслящего человека благороден, он-то и есть его любовь к науке, к искусству, к ближнему, к широкой жизни, к независимости; любовь ограниченного дикаря — высший эгоизм.
Сожитие под одной крышей само по себе вещь страшная, на которой рушилась половина браков. Живя тесно вместе, люди слишком близко подходят друг к другу, видят друг друга слишком подробно, слишком нараспашку и незаметно срывают по лепестку все цветы венка, окружающего поэзией и грацией личность.
Новое надобно созидать в поте лица, а старое само продолжает существовать и твердо держится на костылях привычки. Новое надобно исследовать; оно требует внутренней работы, пожертвований; старое принимается без анализа, оно готово — великое право в глазах людей; на новое смотрят с недоверием, потому что черты его юны, а к дряхлым чертам старого так привыкли, что они кажутся вечными.
Мы тратим, пропускаем сквозь пальцы лучшие минуты, как будто их и невесть сколько в запасе. Мы обыкновенно думаем о завтрашнем дне, о будущем годе, в то время как надобно обеими руками уцепиться в чашу, налитую без края, которую протягивает сама жизнь, не прошенная, с обычной щедростью своей — и пить, и пить, пока чаша не перешла в другие руки. Природа долго потчевать и предлагать не любит.
Быть человеком в человеческом обществе — вовсе не тяжкая обязанность, а простое развитие внутренней потребности; никто не говорит, что на пчеле лежит священная обязанность делать мед; она его делает потому, что она пчела. Человек, дошедший до сознания своего достоинства, поступает человечески потому, что ему так поступать естественнее, легче, свойственнее, приятнее, разумнее; я его не хвалю даже за это, он делает свое дело, он не может иначе поступать, так как роза не может иначе пахнуть.
Как только человек становится на свои ноги, он начинает кричать, чтоб не слыхать речей, раздающихся внутри; ему грустно — он бежит рассеяться; ему нечего делать — он выдумывает занятие; от ненависти к одиночеству — он дружится со всеми, все читает, интересуется чужими делами, наконец женится на скорую руку. Семейный мир и семейная война не дадут много места мысли; семейному человеку как-то неприлично много думать; он не должен быть настолько празден. Кому и эта жизнь не удалась, тот напивается допьяна всем на свете — вином, нумизматикой, картами, скачками, женщинами, скупостью, благодеяниями, налагает на себя чудовищные труды, и они ему все-таки легче кажутся, нежели какая-то угрожающая истина, дремлющая внутри его. В этой боязни исследовать, чтоб не увидать вздор исследуемого, в этом искусственном недосуге, в этих поддельных несчастиях, усложняя каждый шаг вымышленными путами, мы проходим по жизни спросонья и умираем в чаду нелепости и пустяков, не пришедши путем в себя.
